По словам самого писателя, одной из главных тем его творчества является Великая Отечественная война. «Полвека и каждый Божий день живёт во мне война со всеми её подробностями...» , – признаётся автор.
Михаил Николаевич Алексеев (1918-2007) – в прошлом офицер Советской Армии, начавший службу рядовым солдатом. В годы Великой Отечественной войны он командовал батареей и прошёл путь, по которому ведёт героев своего романа «Солдаты». Он воевал в Сталинграде, на Курской дуге в миномётных, артиллерийских частях, войну закончил сотрудником армейской газеты.
Роман «Солдаты» посвящён героической борьбе советских воинов-разведчиков. В нём есть всё: и увлекательный сюжет, и глубокая достоверность, и берущая за сердце правда о войне, о тех её страницах, которые малоизвестны, забыты, ушли в тень вместе с безвестными героями.
Роман «Солдаты» (книга 1 – 1951; книга 2 – 1952-53), работу над которым М. Алексеев начал вскоре после Победы и первые главы которого появились в газете Центральной группы войск «За честь Родины» в декабре 1947, был посвящён изображению Великой Отечественной войны. В многочисленных рецензиях отмечалось, что в этом крупном, правдивом произведении убедительно показаны истоки победы над фашизмом и величие духа советского солдата. Уже первая книга романа «Солдаты» в 1952 была выдвинута на соискание Сталинской премии.
Документальность повествования, рассказ о лицах реальных, которых автор называет «храбрейшими и умнейшими», побуждают читателя задумываться: сколько же таких людей, цвета нации, не вернулось с войны и как это тяжело отразилось в послевоенной судьбе страны.
Автор рисует образы людей, различных по характеру, по возрасту, по мирной профессии. Все они – и бесстрашный офицер Забаров, и отзывчивый парторг роты Шахаев, и новатор в военном деле Фетисов, и хозяйственный Пинчук, и неунывающий, находчивый разведчик Ванин – относятся к войне мужественно и просто, во имя победы они не щадят своей жизни.
Во второй книге – «Пути-дороги» Михаил Алексеев показывает, как Советская Армия, изгнав в 1944 году фашистских захватчиков из Румынии, принесла её народу свободу. Писатель рисует фронтовые будни разведчиков, их ратный труд, требующий исключительной самоотверженности и мужества, раскрывает красоту и благородство их духовного облика.
Величие и простота советского солдата, его богатый духовный мир раскрыты в романе правдиво, с хорошим знанием жизни, с добрым фронтовым юмором.
Цитата из романа Михаила Алексеева «Солдаты»:
«Над Донцом висела реденькая пелена тумана. Недалеко, севернее, за рекой, подёрнутые дымкой, проступали очертания Белгорода. Дремала война. Редко и лениво ухали пушки, точно глубокие вздохи пробуждавшейся земли. В маленьком окопе боевого охранения стояли два солдата. Один из них, широкоплечий, смуглолицый, жмурясь от солнца и сдвигая чёрные брови, всматривался за реку, в сторону неприятеля, и изредка что-то говорил своему товарищу. Тот не отвечал. Это, очевидно, не нравилось смуглолицему, и он…»
имеются и другие книги Михаила Алексеева:
Книги рельефно-точечного шрифта
Алексеев, М. Н. Вишнёвый омут [Шрифт Брайля] : роман / М. Н. Алексеев. – Ставрополь: Краев. б-ка для слепых и слабовидящих им. В. Маяковского, 2015. – 8 кн. – С изд.: М. : Современник, 1980.
Алексеев, М. Н. Ивушка неплакучая [Шрифт Брайля] : роман / М. Н. Алексеев. – М. : Просвещение, 1978. – 6 кн. – С изд.: М. : Советский писатель, 1975.
Алексеев, М. Н. Мой Сталинград [Шрифт Брайля] / М. Н. Алексеев. – М. : Репро, 2007. – 7 кн. – С изд.: М. : Вече, 2005.
«Говорящие» книги на кассетах
Алексеев, М. Н. Вишнёвый омут [Звукозапись] : роман / М. Н. Алексеев; читает Ю. Заборовский. – М. : Логосвос, 1995. – 5 мфк., (19 час 52 мин) : 2,38 см/с, 4 доp. – С изд.: М. : Молодая гвардия, 1988.
Алексеев, М. Н. Ивушка неплакучая [Звукозапись] : роман / М. Н. Алексеев; читает Ю. Заборовский. – М. : Логосвос, 1995. – 7 мфк., (26 час 10 мин) : 2,38 см/с, 4 доp. – С изд.: М. : Молодая гвардия, 1989.
Михаил Алексеев
СОЛДАТЫ
Роман
КНИГА ПЕРВАЯ
«ГРОЗНОЕ ЛЕТО»
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Над Донцом висела реденькая пелена тумана. Недалеко, севернее, за рекой, подернутые дымкой, проступали очертания Белгорода. Дремала война. Редко и лениво ухали пушки, точно глубокие вздохи пробуждавшейся земли. В маленьком окопе боевого охранения стояли два солдата. Один из них, широкоплечий, смуглолицый, жмурясь от солнца и сдвигая черные брови, всматривался за реку, в сторону неприятеля, и изредка что-то говорил своему товарищу. Тот не отвечал. Это, очевидно, не нравилось смуглолицему, и он сказал уже громче:
Аким, ты что, не слышишь?.. Почему не записываешь? Ерофеенко!..
Что?.. Ах, да… - спохватившись, ответил Аким и торопливо поправил очки на своем ястребином носу. - Собственно, что ж тут записывать?
Как что? Не видишь - минометная батарея!
Где это ты ее увидел?
Да вон же! Гляди прямо перед собой. Видишь - рядом с кустарником торчат стволы.
Аким посмотрел на кусты, видневшиеся сквозь пелену тумана, и неожиданно рассмеялся.
Друг ты наш Уваров! Ну какая же это батарея? Эх ты, сапер-разведчик! Макеты, брат, это, а не батарея! Неужели не видишь?
То есть… я не понимаю тебя, Аким.
Ерофеенко снова усмехнулся.
А тут и понимать-то нечего. Всмотрись хорошенько. Немцы вместо минометов бревна выставили. Правда, немножко глуповато они поступили - хоть замаскировали бы для виду.
Пораженный, Уваров не мог оторвать удивленного взгляда от Акима. «Вот он, оказывается, какой - этот тихий, задумчивый, рассеянный и немножко смешной Аким! Умница!..»
А почему ты такой невеселый, скучный? - вдруг вырвалось у Якова.
Аким чуть заметно вздрогнул.
Ничего, Яша. Просто так… Наблюдай внимательно и записывай сам.
Странный ты какой-то, Аким. Не понимаю я тебя.
Аким не ответил. Продолговатое лицо его стало опять задумчивым. Кроткие голубые глаза беспокойно поблескивали за стеклами очков. Он напряженно всматривался за Донец, будто видел там то, что другой не мог заметить.
Уваров не стал мешать Акиму. Он начал старательно записывать данные наблюдения в свой потрепанный блокнот. Лицо его все время морщилось. Огрызок карандаша выскакивал из больших обожженных кресалом пальцев и то и дело падал под ноги, в желтовато-серую грязь. Солдат с трудом нагибался, долго отыскивал карандаш, чертыхаясь вполголоса.
Найдя карандаш, боец снова принимался писать. Грязные струйки пота бежали по щекам из-под ушанки. Уваров растирал их рукой, забыв, что она вся измазана химическим карандашом.
Так, - говорил он. - Два пулемета. Один станковый. Проволочное заграждение в три кола. Но ничего, пройдем как-нибудь.
Не два пулемета, а три, - неожиданно поправил его Аким, и Яков снова с удивлением посмотрел на этого странного бойца, погруженного в какие-то думы и вместе с тем успевающего заметить то, чего он, Уваров, не мог обнаружить.
Уварову очень хотелось поговорить сейчас с этим солдатом, узнать о нем побольше, но он боялся помешать Акиму.
Вынул кисет. Закурил. Раздувая ноздри, жадно вдохнул вместе с горьковатым дымом махорки пряный, дурманящий воздух, напоенный речной прохладой и здоровым сосновым запахом. Задумался. Уварова тревожил неожиданный поворот в его фронтовой судьбе. Он до снх пор не понимал, почему именно его выбрали из всего саперного батальона для участия в предстоящей операции. Особых подвигов он как будто не совершал, да и наградами не богат: только две потертые медали украшали его широкую грудь - «За отвагу» да «За оборону Сталинграда» - и все. И потом - для чего это комдиву понадобилось так далеко посылать бойцов в разведку да еще сжигать мост в тылу врага? Неужели немцы что-то замышляют?..
Сейчас правый берег реки выглядел совсем мирно и даже приветливо. Ни единого движения. Зеленая стена рощи молчаливо стояла на горизонте. Извилистые овражки сбегали к воде. В одной далекой балочке, если посмотреть в бинокль, даже паслось несколько пестрых коров-холмогорок.
И этот тихий светлый город, ничем особенно не отличающийся от сотен подобных ему городов, разбросанных по необъятным просторам великой нашей земли, с давних времен стоит на правом берегу реки. От него на север и юг бесконечными цепочками тянутся селения, большие и малые, с типичными русскими названиями - Александровка, Крапивка, Безлюдовка, Марьевка, Ивановка, Петровка - обыкновенные села, что жмутся друг к другу темными массивами рощ и садов, а в звонкие и теплые июньские ночи прислушиваются к милому пению родного курского соловушки.
Тут всего лишь несколько дней назад шли жаркие бои между немцами, переправившимися через Донец, и советскими полками, спешно переброшенными сюда из-под Сталинграда, где только что отгремело великое побоище. Неприятель был отброшен стремительной атакой, и теперь, в раннюю весну 1943 года, Донец, строгий и неприступный, разделял обе стороны - нашу и немецкую. Город и села стояли безмолвные, притихшие и, оцепенев, ждали неотвратимого…
На белгородском участке фронта установилось то привычное для фронтовиков беспокойное затишье, когда противник хоть и не предпринимает сильных атак, но докучает частыми ночными вылазками, действиями патрулей, бомбежками, внезапными и потому особенно коварными артиллерийско-минометными налетами. Так было в ту пору здесь, у Белгорода, так было, должно быть, и на тысячах других боевых участков, тянувшихся от Баренцева до Черного моря. Кто мог подумать в те весенние дни 1943 года, что здесь, у Белгорода, и у этих безвестных селений, которые значатся разве только на командирских километровках, - именно тут через каких-нибудь два с лишним месяца развернутся грозные и величественные события.
Есть на земле маленький городишко Канны. Он вошел в историю. Но довелось ли Каннам видеть хотя бы сотую долю того, чему стали скоро свидетелями Донец, спокойно кативший свои светлые воды, и эти тихие селения, и этот дрожащий в текучем мареве древний русский город?..
Впрочем, наши солдаты не думали тогда об этом. Пока что все они были заняты своими будничными фронтовыми делами: и вон те два бойца-пехотинца, что так заботливо и даже любовно оправляют только что отрытый ими окоп; и разведчики, друзья Акима Ерофеенко и Якова Уварова, неторопливо облачающиеся в маскировочные халаты, будто готовясь не к походу в неприятельский тыл, а на вечернюю прогулку; и связист, тянувший по траншее «нитку» до наблюдательного пункта командира батареи; и тот сапер, что в ночную пору ползает по сырой земле, разгребает окоченевшими руками мерзлые комья, ставя противотанковые мины; и вот этот бывалый пулеметчик, в ушах которого, должно быть, до сих пор не угомонился шум недавнего сражения, - он присел у своего верного «максима», прикрытого плащ-палаткой, и равнодушным взглядом провожает пролетающие над ним огненные строчки трассирующих пуль - этого ничем не удивишь и не испугаешь: пулеметчик видывал не такое; и те, что, отбив очередную вражескую вылазку, сейчас, сосредоточенно-суровые, хоронят павших в этом бою товарищей, с которыми искурили не одну общую самокрутку; и вон тот пехотный старшина, что при свете коптилки, сделанной из снарядной гильзы, чумазый и озабоченный, в пятый, кажется, уж раз пересчитывает и сортирует драгоценные комплекты нового летнего обмундирования, чтобы на зорьке выдать его бойцам, тем, что в недремлющей тиши окопов бодрствуют у своего оружия.
Михаил Николаевич Алексеев
«Солдаты»
КНИГА ПЕРВАЯ "ГРОЗНОЕ ЛЕТО"
* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Над Донцом висела реденькая пелена тумана. Недалеко, севернее, за
рекой, подернутые дымкой, проступали очертания Белгорода. Дремала война.
Редко и лениво ухали пушки, точно глубокие вздохи пробуждавшейся земли. В
маленьком окопе боевого охранения стояли два солдата. Один из них,
широкоплечий, смуглолицый, жмурясь от солнца и сдвигая черные брови,
всматривался за реку, в сторону неприятеля, и изредка что-то говорил своему
товарищу. Тот не отвечал. Это, очевидно, не нравилось смуглолицему, и он
сказал уже громче:
Аким, ты что, не слышишь?.. Почему не записываешь? Ерофеенко!..
Что?.. Ах, да... -- спохватившись, ответил Аким и торопливо поправил
очки на своем ястребином носу.-- Собственно, что ж тут записывать?
Как что? Не видишь -- минометная батарея!
Где это ты ее увидел?
Да вон же! Гляди прямо перед собой. Видишь -- рядом с кустарником
торчат стволы.
Аким посмотрел на кусты, видневшиеся сквозь пелену тумана, и неожиданно
рассмеялся.
Друг ты наш Уваров! Ну какая же это батарея? Эх ты, сапер-разведчик!
Макеты, брат, это, а не батарея! Неужели не видишь?
То есть... я не понимаю тебя, Аким.
Ерофеенко снова усмехнулся.
А тут и понимать-то нечего. Всмотрись хорошенько. Немцы вместо
минометов бревна выставили. Правда, немножко глуповато они поступили -- хоть
замаскировали бы для виду.
Пораженный, Уваров не мог оторвать удивленного взгляда от Акима. "Вот
он, оказывается, какой -- этот тихий, задумчивый, рассеянный и немножко
смешной Аким! Умница!.."
А почему ты такой невеселый, скучный? -- вдруг вырвалось у Якова.
Аким чуть заметно вздрогнул.
Ничего, Яша. Просто так... Наблюдай внимательно и записывай сам.
Странный ты какой-то, Аким. Не понимаю я тебя.
Аким не ответил. Продолговатое лицо его стало опять задумчивым. Кроткие
голубые глаза беспокойно поблескивали за стеклами очков. Он напряженно
всматривался за Донец, будто видел там то, что другой не мог заметить.
Уваров не стал мешать Акиму. Он начал старательно записывать данные
наблюдения в свой потрепанный блокнот. Лицо его все время морщилось. Огрызок
карандаша выскакивал из больших обожженных кресалом пальцев и то и дело
падал под ноги, в желтовато-серую грязь. Солдат с трудом нагибался, долго
Найдя карандаш, боец снова принимался писать. Грязные струйки пота
бежали по щекам из-под ушанки. Уваров растирал их рукой, забыв, что она вся
измазана химическим карандашом.
Так, -- говорил он. -- Два пулемета. Один станковый. Проволочное
заграждение в три кола. Но ничего, пройдем как-нибудь.
Не два пулемета, а три, -- неожиданно поправил его Аким, и Яков
снова с удивлением посмотрел на этого странного бойца, погруженного в
какие-то думы и вместе с тем успевающего заметить то, чего он, Уваров, не
мог обнаружить.
Уварову очень хотелось поговорить сейчас с этим солдатом, узнать о нем
побольше, но он боялся помешать Акиму.
Вынул кисет. Закурил. Раздувая ноздри, жадно вдохнул вместе с
горьковатым дымом махорки пряный, дурманящий воздух, напоенный речной
прохладой и здоровым сосновым запахом. Задумался. Уварова тревожил
неожиданный поворот в его фронтовой судьбе. Он до снх пор не понимал, почему
именно его выбрали из всего саперного батальона для участия в предстоящей
операции. Особых подвигов он как будто не совершал, да и наградами не богат:
только две потертые медали украшали его широкую грудь -- "За отвагу" да "За
оборону Сталинграда" -- и все. И потом -- для чего это комдиву понадобилось
так далеко посылать бойцов в разведку да еще сжигать мост в тылу врага?
Неужели немцы что-то замышляют?..
Сейчас правый берег реки выглядел совсем мирно и даже приветливо. Ни
единого движения. Зеленая стена рощи молчаливо стояла на горизонте.
Извилистые овражки сбегали к воде. В одной далекой балочке, если посмотреть
в бинокль, даже паслось несколько пестрых коров-холмогорок.
И этот тихий светлый город, ничем особенно не отличающийся от сотен
подобных ему городов, разбросанных по необъятным просторам великой нашей
земли, с давних времен стоит на правом берегу реки. От него на север и юг
бесконечными цепочками тянутся селения, большие и малые, с типичными
русскими названиями -- Александровка, Крапивка, Безлюдовка, Марьевка,
Ивановка, Петровка -- обыкновенные села, что жмутся друг к другу темными
массивами рощ и садов, а в звонкие и теплые июньские ночи прислушиваются к
милому пению родного курского соловушки.
Тут всего лишь несколько дней назад шли жаркие бои между немцами,
переправившимися через Донец, и советскими полками, спешно переброшенными
сюда из-под Сталинграда, где только что отгремело великое побоище.
Неприятель был отброшен стремительной атакой, и теперь, в раннюю весну 1943
года, Донец, строгий и неприступный, разделял обе стороны -- нашу и
немецкую. Город и села стояли безмолвные, притихшие и, оцепенев, ждали
неотвратимого...
На белгородском участке фронта установилось то привычное для
фронтовиков беспокойное затишье, когда противник хоть и не предпринимает
сильных атак, но докучает частыми ночными вылазками, действиями патрулей,
бомбежками, внезапными и потому особенно коварными артиллерийско-минометными
налетами. Так было в ту пору здесь, у Белгорода, так было, должно быть, и на
тысячах других боевых участков, тянувшихся от Баренцева до Черного моря. Кто
мог подумать в те весенние дни 1943 года, что здесь, у Белгорода, и у этих
безвестных селений, которые значатся разве только на командирских
километровках,-- именно тут через каких-нибудь два с лишним месяца
развернутся грозные и величественные события.
Есть на земле маленький городишко Канны. Он вошел в историю. Но
довелось ли Каннам видеть хотя бы сотую долю того, чему стали скоро
свидетелями Донец, спокойно кативший свои светлые воды, и эти тихие селения,
и этот дрожащий в текучем мареве древний русский город?..
Впрочем, наши солдаты не думали тогда об этом. Пока что все они были
заняты своими будничными фронтовыми делами: и вон те два бойца-пехотинца,
что так заботливо и даже любовно оправляют только что отрытый ими окоп; и
разведчики, друзья Акима Ерофеенко и Якова Уварова, неторопливо облачающиеся
в маскировочные халаты, будто готовясь не к походу в неприятельский тыл, а
на вечернюю прогулку; и связист, тянувший по траншее "нитку" до
наблюдательного пункта командира батареи; и тот сапер, что в ночную пору
ползает по сырой земле, разгребает окоченевшими руками мерзлые комья, ставя
противотанковые мины; и вот этот бывалый пулеметчик, в ушах которого, должно
быть, до сих пор не угомонился шум недавнего сражения,-- он присел у своего
верного "максима", прикрытого плащ-палаткой, и равнодушным взглядом
провожает пролетающие над ним огненные строчки трассирующих пуль -- этого
ничем не удивишь и не испугаешь: пулеметчик видывал не такое; и те, что,
отбив очередную вражескую вылазку, сейчас, сосредоточенно-суровые, хоронят
Михаил Алексеев
СОЛДАТЫ
Роман
КНИГА ПЕРВАЯ
«ГРОЗНОЕ ЛЕТО»
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Над Донцом висела реденькая пелена тумана. Недалеко, севернее, за рекой, подернутые дымкой, проступали очертания Белгорода. Дремала война. Редко и лениво ухали пушки, точно глубокие вздохи пробуждавшейся земли. В маленьком окопе боевого охранения стояли два солдата. Один из них, широкоплечий, смуглолицый, жмурясь от солнца и сдвигая черные брови, всматривался за реку, в сторону неприятеля, и изредка что-то говорил своему товарищу. Тот не отвечал. Это, очевидно, не нравилось смуглолицему, и он сказал уже громче:
Аким, ты что, не слышишь?.. Почему не записываешь? Ерофеенко!..
Что?.. Ах, да… - спохватившись, ответил Аким и торопливо поправил очки на своем ястребином носу. - Собственно, что ж тут записывать?
Как что? Не видишь - минометная батарея!
Где это ты ее увидел?
Да вон же! Гляди прямо перед собой. Видишь - рядом с кустарником торчат стволы.
Аким посмотрел на кусты, видневшиеся сквозь пелену тумана, и неожиданно рассмеялся.
Друг ты наш Уваров! Ну какая же это батарея? Эх ты, сапер-разведчик! Макеты, брат, это, а не батарея! Неужели не видишь?
То есть… я не понимаю тебя, Аким.
Ерофеенко снова усмехнулся.
А тут и понимать-то нечего. Всмотрись хорошенько. Немцы вместо минометов бревна выставили. Правда, немножко глуповато они поступили - хоть замаскировали бы для виду.
Пораженный, Уваров не мог оторвать удивленного взгляда от Акима. «Вот он, оказывается, какой - этот тихий, задумчивый, рассеянный и немножко смешной Аким! Умница!..»
А почему ты такой невеселый, скучный? - вдруг вырвалось у Якова.
Аким чуть заметно вздрогнул.
Ничего, Яша. Просто так… Наблюдай внимательно и записывай сам.
Странный ты какой-то, Аким. Не понимаю я тебя.
Аким не ответил. Продолговатое лицо его стало опять задумчивым. Кроткие голубые глаза беспокойно поблескивали за стеклами очков. Он напряженно всматривался за Донец, будто видел там то, что другой не мог заметить.
Уваров не стал мешать Акиму. Он начал старательно записывать данные наблюдения в свой потрепанный блокнот. Лицо его все время морщилось. Огрызок карандаша выскакивал из больших обожженных кресалом пальцев и то и дело падал под ноги, в желтовато-серую грязь. Солдат с трудом нагибался, долго отыскивал карандаш, чертыхаясь вполголоса.
Найдя карандаш, боец снова принимался писать. Грязные струйки пота бежали по щекам из-под ушанки. Уваров растирал их рукой, забыв, что она вся измазана химическим карандашом.
Так, - говорил он. - Два пулемета. Один станковый. Проволочное заграждение в три кола. Но ничего, пройдем как-нибудь.
Не два пулемета, а три, - неожиданно поправил его Аким, и Яков снова с удивлением посмотрел на этого странного бойца, погруженного в какие-то думы и вместе с тем успевающего заметить то, чего он, Уваров, не мог обнаружить.
Уварову очень хотелось поговорить сейчас с этим солдатом, узнать о нем побольше, но он боялся помешать Акиму.
Вынул кисет. Закурил. Раздувая ноздри, жадно вдохнул вместе с горьковатым дымом махорки пряный, дурманящий воздух, напоенный речной прохладой и здоровым сосновым запахом. Задумался. Уварова тревожил неожиданный поворот в его фронтовой судьбе. Он до снх пор не понимал, почему именно его выбрали из всего саперного батальона для участия в предстоящей операции. Особых подвигов он как будто не совершал, да и наградами не богат: только две потертые медали украшали его широкую грудь - «За отвагу» да «За оборону Сталинграда» - и все. И потом - для чего это комдиву понадобилось так далеко посылать бойцов в разведку да еще сжигать мост в тылу врага? Неужели немцы что-то замышляют?..
Сейчас правый берег реки выглядел совсем мирно и даже приветливо. Ни единого движения. Зеленая стена рощи молчаливо стояла на горизонте. Извилистые овражки сбегали к воде. В одной далекой балочке, если посмотреть в бинокль, даже паслось несколько пестрых коров-холмогорок.
И этот тихий светлый город, ничем особенно не отличающийся от сотен подобных ему городов, разбросанных по необъятным просторам великой нашей земли, с давних времен стоит на правом берегу реки. От него на север и юг бесконечными цепочками тянутся селения, большие и малые, с типичными русскими названиями - Александровка, Крапивка, Безлюдовка, Марьевка, Ивановка, Петровка - обыкновенные села, что жмутся друг к другу темными массивами рощ и садов, а в звонкие и теплые июньские ночи прислушиваются к милому пению родного курского соловушки.
Тут всего лишь несколько дней назад шли жаркие бои между немцами, переправившимися через Донец, и советскими полками, спешно переброшенными сюда из-под Сталинграда, где только что отгремело великое побоище. Неприятель был отброшен стремительной атакой, и теперь, в раннюю весну 1943 года, Донец, строгий и неприступный, разделял обе стороны - нашу и немецкую. Город и села стояли безмолвные, притихшие и, оцепенев, ждали неотвратимого…
На белгородском участке фронта установилось то привычное для фронтовиков беспокойное затишье, когда противник хоть и не предпринимает сильных атак, но докучает частыми ночными вылазками, действиями патрулей, бомбежками, внезапными и потому особенно коварными артиллерийско-минометными налетами. Так было в ту пору здесь, у Белгорода, так было, должно быть, и на тысячах других боевых участков, тянувшихся от Баренцева до Черного моря. Кто мог подумать в те весенние дни 1943 года, что здесь, у Белгорода, и у этих безвестных селений, которые значатся разве только на командирских километровках, - именно тут через каких-нибудь два с лишним месяца развернутся грозные и величественные события.
Есть на земле маленький городишко Канны. Он вошел в историю. Но довелось ли Каннам видеть хотя бы сотую долю того, чему стали скоро свидетелями Донец, спокойно кативший свои светлые воды, и эти тихие селения, и этот дрожащий в текучем мареве древний русский город?..
Впрочем, наши солдаты не думали тогда об этом. Пока что все они были заняты своими будничными фронтовыми делами: и вон те два бойца-пехотинца, что так заботливо и даже любовно оправляют только что отрытый ими окоп; и разведчики, друзья Акима Ерофеенко и Якова Уварова, неторопливо облачающиеся в маскировочные халаты, будто готовясь не к походу в неприятельский тыл, а на вечернюю прогулку; и связист, тянувший по траншее «нитку» до наблюдательного пункта командира батареи; и тот сапер, что в ночную пору ползает по сырой земле, разгребает окоченевшими руками мерзлые комья, ставя противотанковые мины; и вот этот бывалый пулеметчик, в ушах которого, должно быть, до сих пор не угомонился шум недавнего сражения, - он присел у своего верного «максима», прикрытого плащ-палаткой, и равнодушным взглядом провожает пролетающие над ним огненные строчки трассирующих пуль - этого ничем не удивишь и не испугаешь: пулеметчик видывал не такое; и те, что, отбив очередную вражескую вылазку, сейчас, сосредоточенно-суровые, хоронят павших в этом бою товарищей, с которыми искурили не одну общую самокрутку; и вон тот пехотный старшина, что при свете коптилки, сделанной из снарядной гильзы, чумазый и озабоченный, в пятый, кажется, уж раз пересчитывает и сортирует драгоценные комплекты нового летнего обмундирования, чтобы на зорьке выдать его бойцам, тем, что в недремлющей тиши окопов бодрствуют у своего оружия.
Солдаты эти сделали свое большое дело там, у берегов Волги. Если потребуется, они сделают столь же великое и тут, на берегах Донца, - все испытавшие и готовые ко всему…
Яков взглянул на Ерофеенко. Тот продолжал наблюдать.
«А что сейчас делают наши саперы?» - вдруг с легкой грустью подумал Уваров и тут же вспомнил, как им не хотелось отпускать его. Особенно Васе Пчелинцеву, его старому дружку.
Возвратишься с задания, и скорее к нам, в батальон, - напутствовал Пчелинцев, не выпуская из своих маленьких рук руку Уварова. - Смотри, Яшка, береги себя!.. - добавил он дрогнувшим голосом, и его веснушчатое худенькое лицо побледнело.
Мысли Уварова прервал генерал, командир дивизии, - он неожиданно появился в сопровождении адъютанта из-за поворота траншеи. Яков не успел даже предупредить Акима, как комдив уже подошел к ним. Уваров дернул разведчика за рукав. Аким обернулся, увидел генерала и, по-видимому в замешательстве, стал зачем-то поправлять свои очки.
Здравствуйте, товарищи разведчики! Наблюдаете?
Так точно, товарищ генерал! - доложил Уваров.
Ну и что же вы увидели там? - генерал почему-то долго и пристально посмотрел на Акима. Яков заметил это.
Михаил Николаевич Алексеев
«Солдаты»
КНИГА ПЕРВАЯ "ГРОЗНОЕ ЛЕТО"
* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Над Донцом висела реденькая пелена тумана. Недалеко, севернее, за
рекой, подернутые дымкой, проступали очертания Белгорода. Дремала война.
Редко и лениво ухали пушки, точно глубокие вздохи пробуждавшейся земли. В
маленьком окопе боевого охранения стояли два солдата. Один из них,
широкоплечий, смуглолицый, жмурясь от солнца и сдвигая черные брови,
всматривался за реку, в сторону неприятеля, и изредка что-то говорил своему
товарищу. Тот не отвечал. Это, очевидно, не нравилось смуглолицему, и он
сказал уже громче:
Аким, ты что, не слышишь?.. Почему не записываешь? Ерофеенко!..
Что?.. Ах, да... -- спохватившись, ответил Аким и торопливо поправил
очки на своем ястребином носу.-- Собственно, что ж тут записывать?
Как что? Не видишь -- минометная батарея!
Где это ты ее увидел?
Да вон же! Гляди прямо перед собой. Видишь -- рядом с кустарником
торчат стволы.
Аким посмотрел на кусты, видневшиеся сквозь пелену тумана, и неожиданно
рассмеялся.
Друг ты наш Уваров! Ну какая же это батарея? Эх ты, сапер-разведчик!
Макеты, брат, это, а не батарея! Неужели не видишь?
То есть... я не понимаю тебя, Аким.
Ерофеенко снова усмехнулся.
А тут и понимать-то нечего. Всмотрись хорошенько. Немцы вместо
минометов бревна выставили. Правда, немножко глуповато они поступили -- хоть
замаскировали бы для виду.
Пораженный, Уваров не мог оторвать удивленного взгляда от Акима. "Вот
он, оказывается, какой -- этот тихий, задумчивый, рассеянный и немножко
смешной Аким! Умница!.."
А почему ты такой невеселый, скучный? -- вдруг вырвалось у Якова.
Аким чуть заметно вздрогнул.
Ничего, Яша. Просто так... Наблюдай внимательно и записывай сам.
Странный ты какой-то, Аким. Не понимаю я тебя.
Аким не ответил. Продолговатое лицо его стало опять задумчивым. Кроткие
голубые глаза беспокойно поблескивали за стеклами очков. Он напряженно
всматривался за Донец, будто видел там то, что другой не мог заметить.
Уваров не стал мешать Акиму. Он начал старательно записывать данные
наблюдения в свой потрепанный блокнот. Лицо его все время морщилось. Огрызок
карандаша выскакивал из больших обожженных кресалом пальцев и то и дело
падал под ноги, в желтовато-серую грязь. Солдат с трудом нагибался, долго
Найдя карандаш, боец снова принимался писать. Грязные струйки пота
бежали по щекам из-под ушанки. Уваров растирал их рукой, забыв, что она вся
измазана химическим карандашом.
Так, -- говорил он. -- Два пулемета. Один станковый. Проволочное
заграждение в три кола. Но ничего, пройдем как-нибудь.
Не два пулемета, а три, -- неожиданно поправил его Аким, и Яков
снова с удивлением посмотрел на этого странного бойца, погруженного в
какие-то думы и вместе с тем успевающего заметить то, чего он, Уваров, не
мог обнаружить.
Уварову очень хотелось поговорить сейчас с этим солдатом, узнать о нем
побольше, но он боялся помешать Акиму.
Вынул кисет. Закурил. Раздувая ноздри, жадно вдохнул вместе с
горьковатым дымом махорки пряный, дурманящий воздух, напоенный речной
прохладой и здоровым сосновым запахом. Задумался. Уварова тревожил
неожиданный поворот в его фронтовой судьбе. Он до снх пор не понимал, почему
именно его выбрали из всего саперного батальона для участия в предстоящей
операции. Особых подвигов он как будто не совершал, да и наградами не богат:
только две потертые медали украшали его широкую грудь -- "За отвагу" да "За
оборону Сталинграда" -- и все. И потом -- для чего это комдиву понадобилось
так далеко посылать бойцов в разведку да еще сжигать мост в тылу врага?
Неужели немцы что-то замышляют?..
Сейчас правый берег реки выглядел совсем мирно и даже приветливо. Ни
единого движения. Зеленая стена рощи молчаливо стояла на горизонте.
Извилистые овражки сбегали к воде. В одной далекой балочке, если посмотреть
в бинокль, даже паслось несколько пестрых коров-холмогорок.
И этот тихий светлый город, ничем особенно не отличающийся от сотен
подобных ему городов, разбросанных по необъятным просторам великой нашей
земли, с давних времен стоит на правом берегу реки. От него на север и юг
бесконечными цепочками тянутся селения, большие и малые, с типичными
русскими названиями -- Александровка, Крапивка, Безлюдовка, Марьевка,
Ивановка, Петровка -- обыкновенные села, что жмутся друг к другу темными
массивами рощ и садов, а в звонкие и теплые июньские ночи прислушиваются к
милому пению родного курского соловушки.
Тут всего лишь несколько дней назад шли жаркие бои между немцами,
переправившимися через Донец, и советскими полками, спешно переброшенными
сюда из-под Сталинграда, где только что отгремело великое побоище.
Неприятель был отброшен стремительной атакой, и теперь, в раннюю весну 1943
года, Донец, строгий и неприступный, разделял обе стороны -- нашу и
немецкую. Город и села стояли безмолвные, притихшие и, оцепенев, ждали
неотвратимого...
На белгородском участке фронта установилось то привычное для
фронтовиков беспокойное затишье, когда противник хоть и не предпринимает
сильных атак, но докучает частыми ночными вылазками, действиями патрулей,
бомбежками, внезапными и потому особенно коварными артиллерийско-минометными
налетами. Так было в ту пору здесь, у Белгорода, так было, должно быть, и на
тысячах других боевых участков, тянувшихся от Баренцева до Черного моря. Кто
мог подумать в те весенние дни 1943 года, что здесь, у Белгорода, и у этих
безвестных селений, которые значатся разве только на командирских
километровках,-- именно тут через каких-нибудь два с лишним месяца
развернутся грозные и величественные события.
Есть на земле маленький городишко Канны. Он вошел в историю. Но
довелось ли Каннам видеть хотя бы сотую долю того, чему стали скоро
свидетелями Донец, спокойно кативший свои светлые воды, и эти тихие селения,
и этот дрожащий в текучем мареве древний русский город?..
Впрочем, наши солдаты не думали тогда об этом. Пока что все они были
заняты своими будничными фронтовыми делами: и вон те два бойца-пехотинца,
что так заботливо и даже любовно оправляют только что отрытый ими окоп; и
разведчики, друзья Акима Ерофеенко и Якова Уварова, неторопливо облачающиеся
в маскировочные халаты, будто готовясь не к походу в неприятельский тыл, а
на вечернюю прогулку; и связист, тянувший по траншее "нитку" до
наблюдательного пункта командира батареи; и тот сапер, что в ночную пору
ползает по сырой земле, разгребает окоченевшими руками мерзлые комья, ставя
противотанковые мины; и вот этот бывалый пулеметчик, в ушах которого, должно
быть, до сих пор не угомонился шум недавнего сражения,-- он присел у своего
верного "максима", прикрытого плащ-палаткой, и равнодушным взглядом
провожает пролетающие над ним огненные строчки трассирующих пуль -- этого
ничем не удивишь и не испугаешь: пулеметчик видывал не такое; и те, что,
отбив очередную вражескую вылазку, сейчас, сосредоточенно-суровые, хоронят